Жизнь на Брянском рельсопрокатном заводе

Из провинции. / Новое время. – 1900. - №7396

Я проходил по огромному котельному корпусу Брянского завода. Лязг, стук, звон наполняли огромное пространство, загадочное, точно обгорелый лес ночью. Что-то темное, сильное, хитрое, вечно двигающееся, сверлящее, стругающее. Черные запачканные люди казались частями машин. Они двигались так же правильно и методично, как и машины.

На каменном массиве лежал паровозный котел, только что склепанный. Из отверстия топки высунулся молодой рабочий, который изнутри забивал заклепки. Он оперся на локти и смотрел на нас острыми, светлыми глазами, горевшими на черном лице из-под черной нахлобученной фуражки. «Вот он, сфинкс XIX века», - подумал я. И, действительно, это был черный, таинственный сфинкс с головой, опирающийся на руки, с острым загадочным взглядом, с телом, оканчивающимся паровым котлом. Фантазия современных символистов-художников не могла бы создать более сильного, более резкого синтеза современной фабричной жизни. Человек, переходящий в паровой котел, не правда ли, страшно?

Потом я попал в большую слободу, состоящую из новых бревенчатых домов, с широкими мощеными улицами, с большими огородами, засаженными картофелем и овощами. Я заходил в несколько домов. В одном было много цветов, пианино, книги. В нем живет заводской мастер. В другом, маленьком, - две семьи рабочих. Молодая красивая баба качала ребенка в люльке. На окне лежала книга. Я заглянул в нее. Это было Евангелие по-русски. Баба сказала мне, что его читает муж,.

Эта светлая благоустроенная слобода построена рабочими завода, частью на их личные средства, частью на ссуды, полученные от завода. Ссуд роздано до 80,000 руб. Построено триста усадеб, в которых живут до 1,000 рабочих завода. Каждая занимает по одной четверти десятины земли. Завод берет за землю 5 руб. в год аренды. Это дорого. Но он дает каждому благонадежному рабочему по 400 руб. ссуды для постройки себе дома. Этим искупается дороговизна земли. Всего на заводе около 8,000 рабочих. Остальные живут в казармах, но управляющий заводом надеется, что рабочая колония, начатая в 1892 году, будет разрастаться, и тогда число рабочих, живущих в заводских казармах, будет доведено до минимума. В колонии артезианские колодцы. Улицы обсажены деревьями, для разведения которых есть питомник. С будущего года будет садовник для устройства садов для рабочих. Покамест на заводе есть 30 десятин парка.

Я был в больнице завода, большом здании, состоящем из пяти павильонов, отстоящих один от другого на расстоянии 15 сажен и соединенных между собою теплым коридором, длиною до 50 сажен. В больнице лежало несколько рабочих, несколько крестьян из окрестных деревень. В ней бывает в год до 1,400 лежащих больных и около 42,000 приходящих. Матрацы больных набиваются мелкой стружкой, которая изготовляется особою машиной и сжигается после каждого больного. Есть обширная каменная стерилизационная камера, где одежда и белье заразных больных  дезинфицируются текучим паром. Между павильонами – сады. Для заразных больных только что построен новый, прекрасный барак со всеми удобствами. При больнице есть даже свои коровы.

Все рабочие завода получают медицинскую помощь бесплатно. Члены их семейств получают бесплатно совет, лекарство же приобретают в вольной аптеке, находящейся тут же на заводе. За больничное содержание и лечение родственников служащих и рабочих взимается по 20 коп. в сутки. Посторонние платят по 75 коп. Больные заразительными болезнями ничего не платят. При поступлении на работу и при переходе из одной мастерской в другую, рабочий подвергается медицинскому осмотру, при чем особенное внимание обращается на заразительные болезни. При первом обнаружении ее рабочий и заболевшие члены его семьи помещаются в больницу, откуда выписываются не ранее, чем пройдет заразительный период болезни. Этими мерами и тем, что рабочие живут по большей части в семьях, объясняется тот факт, что известная заразительная болезнь находит на заводе весьма незначительное распространения. Я не врач, но мне приходилось видеть не мало провинциальных и столичных больниц. Эта больница произвела на меня самое лучшее впечатление и я уверен, что такое же впечатление вынесло бы из ее осмотра и более компетентное лицо. Я пробовал пищу, которая не была приготовлена нарочно, и нашел ее превосходной. Но еще больше пищи мне понравилось симпатичное отношение больных к старшему врачу. Это лучшая похвала больнице.

Население завода достигает 15,000 человек, включая сюда женщин и детей. Женщины на заводе не работают. Я не знаю отчего, но на заводе огромное количество детей. Семьи с 8 – 10 детьми встречаются на каждом шагу. Площади завода буквально покрыты стаями детей, переносящихся с места на место, как воробьи в конопле. Мне думается, что обилие детей объясняется хорошим питанием  и хорошей больницей. Рабочие получают от 30 до 120 руб. в месяц. Потребности их еще примитивны. Ясно, что на эти деньги можно хорошо питаться, согревать себя и размножаться.

Школы есть и хорошие, но их недостаточно. В мужской бесплатной есть место на 400 человек, а при мне желающих было чуть не 800, женская рассчитана на 170 человек, платная, для детей более состоятельных рабочих – на 120 человек, церковно-приходская на 125 человек и ремесленное училище на 100 человек. Завод расходует на школы 8,000 руб. в год. Ученики пользуются книгами, учебными пособиями и принадлежностями бесплатно.

Когда я осматривал эти школы, меня поражала та же жажда учиться, как и в деревне. Нет, на заводе эта жажда еще больше, еще сильнее. Деревенский мальчик с тех пор, как начинает ходить, учится у отца целой массе знаний, которые развивают его ум. Он привыкает наблюдать погоду, рост хлеба, нравы лошадей и коров. Фабричный мальчик не может учиться у отца, потому что отец на заводе, а мать занята хозяйством. Он играет и бегает с такими же ребятами, как и он сам, умственный кругозор которых также ограничен заводским забором и лесом за последними домами. Он поступает в школу гораздо менее развитым, чем крестьянский мальчик. Но он схватывает быстрее, он развязнее, нервнее, не боится чужих, он смел и шалун. Я видел сотни таких ребят в школе. Почти все они опрятно одеты, смотрят весело. Изредка встречаешь тупые взгляды, приниженные, забитые. Но и такие, по словам учителей, развиваются и выправляются. Все эти мальчики бегут в школу с радостью, как в клуб. Мест не хватает. Просятся «хоть постоять» в классе.

Кроме начальных школ на заводе есть свой «университет» - Бежицкая школа ремесленных учеников, устроенная княгинею М. К. Тенишевой на ее средства и обеспеченная ею большим капиталом. Она помещается в прекрасном каменном доме, который освещается электричеством. В ней дети рабочих Брянского завода обучаются бесплатно тем знаниям и уменьям, которые необходимы для осмысленной работы в мастерских завода. Программа школы, составленная ее симпатичным инспектором Смирновым, считается образцовою. Ее заимствовали несколько провинциальных городов для своих ремесленных школ. Содержание школы стоит 8,000 р. в год, в ней учатся сто мальчиков от 11 лет, окончившие сельское училище. Мастерские школы роскошны, снабжены всеми новейшими машинами и освещаются такими усовершенствованными фонарями, перед которыми наши прежние гимназические газовые фонари показались бы жалкими коптилками. Школа выпустила весной 28 молодых людей, которые заняли на заводе ответственные должности, требующие подготовки и развития. Мне говорили, что мастера довольны этим первым выпуском. Я видел работы учеников этой школы и на нижегородской выставке и на заводе. Работы эти прекрасны. Преподавание ведется очень практично и применено к нуждам завода.

Взрослые рабочие обучаются путем вечерних занятий и народных чтений. Вечерние занятия происходят четыре раза в неделю, от 7-ми до 8-ми часов, от сентября до апреля. Их посещают до 200 человек. Преподают: Закон Божий, чтение, письмо, начала грамматики, арифметику, общие сведения по истории и географии. Народные чтения ведутся с начала 1895 года, под наблюдением местного священника, в обширном помещении народной столовой, устроенной кн. Тенишевой на ее средства. Это – большой зал, с театральной сценой, рассчитанной на 500 человек. В нем заезжие артисты и местные любители устраивают спектакли для рабочих. Днем, за ничтожную плату, там получают обеды и чай не имеющие хозяйства мастеровые. Я видел в столовой человек пятьдесят обедающих не только заводских рабочих, но и пришлых крестьян. В день отпускаются до 150 обедов. В помещении этой столовой происходят народные чтения.

Рабочие очень любят эти чтения и стремятся туда толпами. Многим приходится отказывать за неимением места. Цена за вход 2 коп., первые два ряда 10 коп.; многие впускаются бесплатно. До моего посещения, с января 1895 года, было 26 чтений, которые посетили 10,285 человек.

На заводе не может быть нищих, потому что там все работают. Но для помощи вдовам, сиротам и потерявшим способность к труду существует благотворительное общество, открытое по инициативе княг. Тенишевой. К 1-му января этого года оно имело капитала 11,287 руб., в течение 1895 года выдано пособий на 6,000 рублей.

Вот что я видел, когда вышел из огромных мастерских, где на черном фоне закоптелых стен горят, желтым ослепительным светом раскаленные болванки стали, где грохочут машины, свистят ремни, вертятся колеса. Я не знаю, как устроены школы других фабрик и заводов. Вероятно, в большинстве случаев плохо. Но тот завод, который я осматривал, мог же их устроить хорошо. Дело не в упразднении завода, а в том, чтобы обязать его владельцев создать для своих рабочих человеческую жизнь, что, разумеется, возможно, и для чего у правительства есть органы в лице фабричных инспекторов.

Я был воспитан в то время, когда русская молодежь читала революционные книжки и пела революционные песни. В них описывались, между прочим, ужасы фабричной жизни. И долгое время вид фабрики производил меня в содрогание. Потом в Англии я познакомился с депутатами из рабочих и видел Джона Берта, бывшего работника в угольных копях, а потом товарища министра внутренних дел. Тогда фабрика начала мне показываться в своем истинном свете, как всякое человеческое учреждение, неизбежное в ходе развития человеческих обществ и приносящее то пользу, то вред, смотря по наличности условий ее деятельности. Но я думаю, что путем усовершенствованных фабрик, я колониями для рабочих, с улучшенными школами и больницами, можно поднять благосостояние деревень, усилить питание окрестного населения. Что фабрика может и не губить населения, видно из массы детей на Брянском заводе. Что фабрика может и не развращать населения, видно из примера английских рабочих, и рабочих, живущих в колониях.

Вопрос не в фабрике, а в ответственности капитала перед трудом, - в равновесии этих деятелей, которое должно поддерживаться государственною властью. Если бы у нас управляли богатые, в силу одного их богатства, тогда фабрика была бы могущественным средством порабощения слабых и орудием разобщения и взаимной ненависти классов, хотя и ненависть эта преувеличена и с нею носятся слишком уж много. Но в государстве с самодержавной властью, которая равно опирается на все классы населения, которая примиряет интересы и объединяет сословные и классовые воли,  - в таком государстве нечего бояться «ужасов капитализма» и принципиально ненавидеть фабрики. Огромные армии – зло. А наша армия есть могущественный рассадник грамотности и учитель гимнастики. Военные затраты разоряют западные нации. А у нас мужики откармливаются в солдатах, та подчас откармливаются даже в тюрьмах. При огульных суждениях надо принимать в расчет много факторов, большие поправки, чтобы возвыситься надо ходячими аксиомами, в роде тех, что все инженеры – воры и все врачи – врут.

На этом я заканчиваю на время провинциальные очерки, наброски летних впечатлений и наблюдений. Будущее наше провинции представляется мне совсем не ужасным. В ней так много силы, так много скрытой энергии, что все мозоли и болячки прошлого и настоящего могут легко зарасти. Ей нужны – энергичный и умный губернатор, энергичный и умный помещик, энергичный и умный промышленник. Такие есть. В прошлое царствование упорядочено крестьянское самоуправление. Теперь должно быть упорядочено крестьянское хозяйство путем заведения сельскохозяйственных школ, опытных полей и станций. Мужика надо научить огородничеству, садоводству, пчеловодству, обращению с животными. Ничего этого он не знает, что бы ни говорили народолюбивые идеалисты, проповедники «неразумного знания народных масс». И не только не знает, но страстно хочет узнать. Он хочет научиться ремеслам. Он хочет пойти в театр. Он хочет послушать хорошего церковного пения. Он хочет видеть благолепное служение в своей церкви, он хочет видеть признание его личности. Он ищет людей, которых бы он мог уважать, - практических деятелей, умеющих устраивать жизнь, лучшую чем у него, трудолюбивых, бережливых и умных. Он не доверяет Маниловым, Ноздревым, Чичиковым, в каких бы костюмах и формах они к нему не явились. А что он пьет, так это не непоправимая беда; мы знаем, как пили норвежцы, как пьют англичане. Только бы он ел, а насчет питья – Господь с ним. Для сытого оно не страшно.

Наш крестьянин нуждается в рассадниках энергии, в хороших примерах, которые бы подняли его веру в лучшую будущность, вывели его из его обычного фатализма и указали путь к благосостоянию помимо кулачества. Он нуждается также в реформе земельной общины, но об этом говорить надо долго и много.

Если наша деревня нуждается в деятельных и энергичных людях, а об благосостояния нашей деревни зависит благосостояние России, то ясно, какие меру могут и должны быть приняты в этом направлении. Всеми силами должна воспитываться в молодом поколении прочная, самоопределяющая и отвечающая за себя личность. Одним послушанием не создать не только культуры, но даже гражданского порядка. Воспитание должно быть поставлено на почву практическую, а не на схоластическую. Должны поощряться не только знание, но и умение. Затем каждый энергичный деятель пусть предполагается честным и благонамеренным, пока не доказано противное. Для доказательства этого противного у государства всегда найдутся соответствующие органы…

Таковы основы деятельности сильных и честных людей, которые нужны России, и трусость крикунов петербургского и московского печатного обскурантизма не может задержать или умалить ход развития русской провинции, которое выдвигает на верх именно сильных людей. Трусость совсем не есть необходимая принадлежность благонамеренности. Напротив, преданность известным принципам подразумевает мужество исповедовать их и страдать за них. А наши печатные трусы, накликающие ежедневно гибель на Россию за всякое новое мероприятие, они не имеют других интересов, кроме интересов собственного благополучия. Горе тому обществу, которое становится трусом, которое из боязни чего-то перестанет рисковать и действовать, которое канцелярскую переписку будет принимать за живое дело, а школьные теории за требование жизни. Такое общество будет всегда толочься вокруг и около, просить подачек, кричать караул. Горе той литературе, которая охвачена трусостью, горе той науке, которая исходит из принципов трусости и труса считает за нормального человека. Трусливая литература развращает, трусливая школа уродует и убивает личность. Самое лучшее средство от трусости, это общение с людьми «самими по себе», которых не мало в нашей провинции. Провинция бодра и нам внушает бодрость.